jeann_hebuterne

Кто знает, как я люблю Загреб?
Никто, наверное, не знает, потому что я умерла где-то по дороге оттуда и оживаю вот уже несколько месяцев. А мертвые ведь не рассказывают о своей любви. Мертвые, пуще того, не любят, и это и есть то самое пакостное, что обязательно для всех состояний, равняющих жизнь со смертью. Синие лампы, запахи ультрафиолета, сумеречная тоска, как будто Лесков и Платонов разом, обездвиженность, обессмысленность. А любовь что - у нее совсем, ну совсем другие запахи, цвета, книги.
А в Горнем граде пусто, как в театральных декорациях. И в окна заглядывается также естественно и без опаски, как будто вглубь холста. Из одного холста - вдруг - тьма, отделившаяся от самой себя - черная кошка сделала шаг мне навстречу, повисла мордочкой над подоконным обрывом. Значит, в холстах, как в "Куда приводят мечты", действительно кто-то живет. Ну хотя бы кошки. Люди из этой картины отчего-то разом вышли, оставив по себе позапрошлостолетний письменный стол, обитый зеленым сукном, и торшер с лампой накаливания, которая греет синтетический абажур, и тот пахнет старостью и безвыходностью. Но ведь вышли же - так и не встреченные мной герои самых лучших книг вроде короткостриженой Аси или фаустоподобного Адриана Леверкюна. И ничего, что это не Германия - Загреб встречал меня от лица всей старой Европы, и лицом этой Европы - стал.
Я читала название этой книжной покинутой горней улицы на каждом доме, и повторяла про себя, и просила тебя - запомни. Но забыла, и забыл, и нет имени, которое можно выдыхать и бросать в будни, как гранату. Улица кончилась, оборвавшись в крутую узкую кривую лестницу, среди кустов, среди совершенно лесных запахов: не переулок - тропинка в горах. Мой язык петлял, как эта тропинка, и мысли петляли, ощупывая знаемые, но увязшие в нормальной жизни, увявшие в памяти стихи. Девушка пела в церковном хоре... Вот вам розы, протянитесь на них... Полночь, с ножом мечась, догнала, зарезала, вон его... Я насню тебе сегодня морские ракушки и канатную дорогу через залив... Даже этот книжный город прорастил похороненные в сырой земле повседневности стихотворения какое на две, какое на четыре строчки - и только. А потом ты читал, таким же заблудшим в загребском лесу языком памяти, Бродского. И был ли Бродский еще когда-нибудь так отчаянно к месту? (Ну, конечно, да, это не Бродский был к месту, а место - к нему, и потому-то оно так - внутрь, вдрызг, навзрыд).

Вот так я люблю Загреб.
А еще патологически люблю вина из бутылочек, вмещающих бокал. В Загребе это был непрерывный местный рислинг и какое-то совсем уж местное красное с непроизносимым названием.

Когда они поняли, что все протухло, так это когда ребро сломалось - не выдержав, очевидно, внутреннего напора. Ну да, это же так естественно: захлебываться о том, когда, куда, на какие средства, - или нет, важнее откуда, от какой непосредственности (или ты скажешь, что тебе по средствам все эти "лате, пожалуйста, классический, без сиропа" и самые разговоры о том, как было бы...) - и не захлебнуться в итоге, а, вобрав в себя весь вихрь чаяний и нечаянностей, сломить им несерьезную, как та, на которой пишут "хуй", оборону своего сердца. Что станется теперь с этим подзаборным, ждущим, то есть ровно таким же, как все, но помнящим об этом чаще, чем остальные, сердцем, - теперь, когда, продолжая ощущать свою подзаборность, она осталось без забора - без забрала - вот сердце - а вот сразу - без паузы - мир? А в Стамбуле сейчас рыбаки на Галатском мосту сматывают удочки - и что насчет того, чтобы последовать их примеру? А кто вам разрешил здесь рыбачить? А разве вы видите, что у нас есть удочка? Да, точно, у нас ведь нет удочек. Эти рыбаки отражаюся лицами в Боязе - и непонятно, что более настоящее: нависшие на водой четкие силуэты с нечетким прошлым и будущим (и ведь наверняка добрая треть из них тоже ломали ребра и тоже, выходит, знают, каково бросаться на мир голым сердцем, и знают, каково возвращаться в заточение, и сделали это, и даже неясно, в каком месте они явственнее запнулись) - или расплывающиеся в босфорской воде лица с отвисшимии, в соответствии с законами физики, щеками и с предельно ясной судьбой: быть еще несколько минут и опуститься под воду вместе с морковным срезом солнца. Впрочем, удочки - это достаточно, но не сказать, чтобы необходимо. Есть ведь еще стрекач, которого можно задать, лыжи, которые навострить, ноги, которые в руки, на худой конец, ящик, коньки и что там еще. В общем, как говорила Наталья Гончарова - даром что не Пушкина - а говорила она так: вот вы - вы чувствуете свободу? А она есть.
Свобода есть. Главное, не пытаться продать самому же себе эти золотые слова как слоган для рекламы линейки пельменей из ста двадцати восьми уникальнейших видов, оправдывая сомнительность сделки неясной от температуры и прочей мерзости памятью и нечистым от столкновения с грязным миром сердцем.

Июнь был длинным и распоясанно маревным: делали один из самых больших по объему редакционных материалов, самых качественных и самых тяжелых номеров за все время моего присутствия в проекте. Июнь заглядывал в окна подвальной редакции и вдохновлял своим положением лета на старте. Июнь был великолепен: сначала снега Ачишхо, один, но зато воочию увиденный медведь, Пашина еда и его гениальное дурное настроение. Потом волшебная Таня в поезде и на рассветном вокзале - прекрасная даже в сонной мути поверх глаз, похожая одновремено на Пятачка и на воздушнный шарик: задумаешься - и улетит. Потом день рождения на приречной траве, и именинница в свежеподаренном по-детсадовски хорошеньком платье, с тяжелой камерой в одной руке и бокалом легкого шампанского - в другой. Потом снова день рожденния - Директора Редакции - на придачном столе, с блохастыми котятами под ногами и обожаемыми коллегами вокруг. Потом неуютная кальянная, где я распелась, где безумный Эльдар, и гениальная Наташа, и неумолкающая Диана, и Катенька - а потом, раздернув шторы кабинки - как будто глаза мне протерли и стало все правильно и понятно - Виталечка. И одновременнно со всем этим - неисчерпаемая работа над июльским номером, долгими-долгими июньскими днями и вечерами. Тот самый номер, когда все самое лучшее за год - дом художников Блохиных, и старый актер целует мне руку, и ледяное сицилийское белое, и профитроли с козьим сыром - и самое худшее - все не так, переделывайте все - и я выхаживала кругами квартал Красная-Головатого-Рашпилевская-Кузнечная, пока не кончились слезы...
И знаете что? Те деньги за июнь, которые мне сегодня, после недели нетерпеливого ожидания с моей стороны, отсчитала молчаливая кассирша и которые сегодня же все до последней десятки украли у меня из кошелька - эти деньги были дороги мне как память об этом сумасшедше-рабочем, нескончаемом, чудном месяце.

У меня очень хорошие предчувствия относительно "Братьев Блум". Жду.
А вообще этот запах нагретых солнцем предметов напоминает мне об Индии, и так сердце щемит, как раньше - только про любимых, Архыз и Стамбул.